Классическое, элитарное, массовое: начала дифференциации и механизмы внутренней динамики в системе литературы

Рефераты по языкознанию и филологии » Классическое, элитарное, массовое: начала дифференциации и механизмы внутренней динамики в системе литературы

Борис Дубин

Задачи следующей ниже работы — социологические и при этом прежде всего теоретические; в теоретических категориях социологии — социологии культуры знания идеологии — рассматривает она и свой предмет. Если говорить предельно обобщенно и очень схематично речь дальше пойдет о европейской шире — о западной идее литературы (хотя никаких иных в мировой истории кажется и нет). Вернее о системе или связи соответствующих идей в том виде в каком они оформились в творческой практике и манифестах романтиков а затем дифференцировались развивались трансформировались на протяжении ста с лишним лет вплоть до «гибели богов» отмеченной сознанием европейских интеллектуалов на рубеже столетий и «восстания масс» зафиксированного ими же в первые десятилетия уже ХХ в. В этом плане общую собственно социологическую проблематику статьи точнее всего обозначить как роль идей в становлении социальных институтов современного (модерного) общества — после трудов Макса Вебера такая постановка вопроса для социальных наук можно сказать традиционна. В данном конкретном случае названная совокупность проблем прослеживается с одной стороны на материале института литературы а с другой — применительно к принципу субъективности антропологическому первоэлементу вокруг которого и кристаллизуются в новейшее время семантические признаки «литературы».

Исходное для романтизма представление о самостоятельной и самодостаточной ценности слова и как наиболее адекватной формы смыслового выражения озарения прозрения и как наиболее верного отражения мира жизни человека в их внутренней противоречивости и цельности («светоча» или «зерцала» по известной формуле Мейера Г. Абрамса [1]) — один из решающих моментов в становлении социального института литературы в достижении им культурной автономии и независимой авторитетности [2]. Этот процесс разворачивался как формирование собственной «внутренней» институциональной традиции способной — без оглядки на внешние смысловые инстанции и без опоры на посторонние социальные силы — служить писателю достаточной основой для сознания своей значимости и для признания этой миссии важными для него «другими». Причем вокруг формирования поддержания воспроизводства этой традиции в процессах интерпретации ключевой ценности литературы ее передачи широкого приобщения к ней сложилась не только типовая роль (набор масок) самого писателя но вся система взаимосвязанных ролей и взаимодополнительных сценариев поведения — вариантов групповой стратегии индивидуальной жизненной карьеры траекторий подъема и провала форм признания и влияния (роли издателя критика и историка словесности преподавателя читателя) в совокупности образующих социальный каркас литературы как института. Наконец таким образом стал вырабатываться язык критической рефлексии и литературной дидактики риторический ресурс суждений о литературе обеспечивающий миллионы согласованных действий по ее типизированному восприятию и оценке.

Институт литературы и программа субъективности

При этом становление института литературы — лишь одна часть или сторона куда более масштабных социальных и культурных процессов. Я имею в виду формирование дифференцированной системы автономных институтов во взаимодействии образовавших систему современного общества точнее — систему современных обществ. Девятнадцатый век в тех хронологических и содержательных пределах которые очерчены выше (примерно между Французской революцией и Первой мировой войной) — это эпоха «современности» (modernitО modernity Modernitaet) [3] и соответственно эпоха «культуры» в ее новейшем универсалистском понимании — как динамического многообразия смыслов организованных на началах субъективности [4]. Сам же антропологический принцип субъективности для современной эпохи конститутивный задан таким образом что индивидуальность как бы подобна изоморфна «культуре» в частности — «литературе».

У романтиков они соединены через понятие самосознания и его тени — воображения через символику гения и категорию оригинальности [5]. Тем самым романтики наследуя в этом теоретикам Просвещения и развивая их антропологические идеи вводили в представление о литературе в систему смысловой интерпретации фактов культуры принцип и структуры субъективности причем субъективности как автора так и истолкователя (адресата — критика читателя) в их взаимосвязи. Этим был обозначен предел за которым чисто нормативные требования верности классическому канону — наставникам правилам образцам — уже так или иначе отступали перед проблемой индивидуального смыслопорождения и смыслоистолкования. Вопросом теперь стало как синтезировать значение культурного факта в условиях его частичности исторической и локальной относительности (короче внетрадиционности или исходной неавторитетности). И как не только понимать подобные факты здесь и сейчас но и вырабатывать для них универсальные конструкции обобщенные символические средства инструменты межгрупповой и межпоколенческой передачи дешифровки оценки.

В этом контексте можно видимо аналитически наметить и типологизировать исторические фазы универсализации образцов и норм художественности. Классицизм в теории и на практике разделяет литературу и искусство на эмпирическую множественность произведений имен с одной стороны и систему обобщенных правил символических авторитетов пантеон с другой. Просвещение генерализует упомянутые правила в качестве законов самого разума универсальных норм мышления. Наконец романтизм вводит представление об относительности прекрасного перенося акцент на его выразительность (заразительность) на экспрессивный символизм искусства. Фридрих Шлегель в этой связи говорит о неустранимом политеизме «универсального духа» и непрерывных «внутренних революциях» как модусе его существования [6].

Таким образом область искусства литературы культуры конституируется через отнесенность их к ценности субъективного самоопределения что и обеспечивает теперь всеобщность эстетического факта эстетического суждения и эстетического отношения к действительности вообще (эстетической установки). Субъективность репрезентируется метафорикой бесконечности которая включается в саму конструкцию восприятия и суждения причем чаще всего — через отрицание в категориях близких к негативной теологии традициям апофатической мистики [7]. Таково понятие незаинтересованности в «Критике способности суждения» у Канта метафора «неутолимой жажды» в «Поэтическом принципе» у Эдгара По принцип непереводимости у позднего Августа Шлегеля и др. [8]

Характерно что индивид задается романтиками как идеальный превосходящий любые частные определения и проявления (свои произведения в том числе) а стало быть не исчерпываемый ими — неисчерпаемый в том же кантовском смысле формального принципа. Точно так же условность фикциональный и рефлексивный характер искусства в целом и каждого конкретного произведения вводит внутрь текста в саму конструкцию эстетического идеальное начало бесконечности (оно может дополнительно репрезентироваться мотивами «чудесного» «феерического» и т.д.). Парадоксы подобия целого и части в этой перспективе с одной стороны приводят романтиков к идее сверхкниги книги книг «букваря» вселенной [9] а с другой — к порождающему принципу фрагмента бесконечно приближающегося к идеальному целому и вместе с тем уже подобного ему [10]. В этом смысле добавлю новая роль журнала как органа самовыражения группы обеспечена у романтиков не просто наличием в европейском обществе печати как технического средства но их культурной идеей «цепи или венка фрагментов» [11] от которой замечу уже один шаг до серийности романов-фельетонов до последующих библиотечек и серий популярной словесности.

Индивид образование чтение

В контексте подобных идей характерно предложенное Фридрихом Шлегелем понятие «бесконечного индивида» [12] (тот же смысл модального перехода возведения в бесконечную степень символизирующий автономность механизмов смыслопорождения смыслотворчества в культуре имеют у него ценностные тавтологии — удвоение понятий типа «поэзия поэзии» в значении «трансцендентальная поэзия» [13] и т.п.). Бесконечность тут именно и означает автономность независимость строящего себя индивида при выборе смысловых источников и ориентиров. Однако в составную но именно потому и замкнутую «зеркальную» конструкцию обобщенного субъекта при этом входит не просто смысловое озарение извне прозрение свыше и другие подобные синонимы отстраненного и пассивного как бы парализующего созерцания. Напротив под влиянием протестантизма и традиций немецкой мистики здесь предусматривается единение индивида с идеальным прообразом активное «подражание» ему в его универсальности — устремленность к активному практическому систематическому действию.

Данный антропологический момент крайне важен вероятно он в описываемом контексте ключевой. Им задается сомасштабная личности конструкция биографического времени и времени истории: она выступает на правах своего рода светской (внутримирской) теодицеи. Вместе с тем подобная антропология предопределяет искупительную роль литературы (поэзии слова) чем собственно и обосновывается программа самообразования как индивидуального формирования себя «по образу и подобию» [14]. Различия в акцентировке тех или иных черт антропологической модели «культурного» человека (современный вариант «совершенного человека» традиционных сословно-статусных обществ) в разных странах Запада связаны с различиями в процессах формирования и в составе групп новой письменно-образованной национальной элиты то есть в конечном счете — с различиями в сроках темпах и процессах модернизации. Эти несходства соответственно проявляются в относительно различных национальных концепциях образования различающихся моделях репродуктивных подсистем общества (школы университета библиотеки) и дебатах вокруг этих социально значимых проблем в истории например Великобритании Франции или Германии [15].

Роль принципа индивидуальности в формировании романтической программы культуры искусства и эстетического воспитания была настолько велика что Фридрих Шлегель даже талантом к поэзии и философии был готов наделить лишь тех кто видит в них индивидов кто понимает литературу и мышление по образу индивида. Новалис реактивировал для обозначения творческой субъективности поэта старинный символ «малого мира» «вселенной в уменьшенном виде» либо «вселенной внутри нас» [16]. Иными словами здесь имеется в виду что сознательный и активный субъект творчества изначален и самодостаточен. В этом смысле субъективность и вполне инструментально обеспечивает и несет в себе символически воплощает самодостаточность культуры (литературы) как искусства взращивания себя овладения собой рафинирования собственных сил и способностей систематического повышения утончения сублимации качеств личности. Соответственно и о литературе Шлегель в «Критических фрагментах» говорит как о сфере семантической автономии замкнутой и самодостаточной игре символов: «поэзия — ... речь являющаяся собственным законом и собственной целью» [17].

В более поздних терминах Маршалла Маклюэна можно было бы сказать что коммуникативное средство здесь и есть сообщение. И это не случайное сближение не намеренный анахронизм или вызывающий парадокс. Романтики нашли смысловую формулу и «клеточку» культуры новейшего времени которая впоследствии в «эпоху технической воспроизводимости» будет тиражироваться с помощью масс-медиа. Морис Бланшо на примере немецких романтиков описывает эту модель чистого искусства — не миметической репрезентации но скорее чего-то вроде ритуальной самоорганизации автокоммуникации или самоманифестации — как «непереходное слово» [18].

В этом историческом контексте и в принятой социологической логике перспективно было бы рассмотреть модерную дифференциацию жанровых версий реальности в литературе. Каждая из подобных проекций литературы — воплощение самодостаточности и целостности она несет в себе так сказать собственную бесконечность. Так у романтиков и после них складывается новая специфическая роль внепрограммной суггестивной лирики как своего рода «парадигмы модерности» [19]. Они же делают олицетворением литературы как таковой новой библией современности роман (роман как «мифология истории» сама «жизнь принявшая форму книги» у Новалиса [20]). Соответственно позднее это дает импульс к пересмотру эстетических основ традиционной драмы порождая кризис театра (параллельный в этом смысле кризису романа и лирики к концу XIX в.) [21]. Прогрессирующее размежевание языков «лирики» и «прозы» как принципиально разных семантических регистров слова типов поэтики равно как игра на их взаимообмене без подобного размежевания невозможная сами присоединяются далее к числу внутренних механизмов автономной литературной эволюции [22].

При этом последовательное умножение жанровых разновидностей литературной реальности критериев и стандартов их восприятия оценки интерпретации сопровождается процессами социально-ролевой дифференциации в рамках литературной системы. В ней достаточно быстро выделяются социальные роли и культурные маски авторов словесности различного жанра. Возникает борьба за доминантные литературные формы — за успех влияние престиж как в собственно литературном сообществе так и в «большом» обществе. Соответственно происходит столкновение не только обобщенных ценностей и идей но и групповых кружковых личных интересов. Под воздействием подобных факторов роль персонифицированного символического лидера олицетворяющего литературу в разных исторических обстоятельствах будет позднее переходить от поэта к романисту от него — драматургу или даже литературному критику. А эти колебания социальной авторитетности соответствующих литературных ролей жанров типов поэтики станут далее предопределять их сравнительную привлекательность для начинающих авторов для более широких групп публики впервые включающейся в литературную коммуникацию. Силы подобного социального давления способны в свою очередь подтолкнуть к новому перераспределению литературных авторитетов пересмотру жанров — лидеров общественного интереса повлечь за собой сдвиги в композиции писательских карьер стандартах критической оценки процессах литературной мобилизации и читательской социализации и т.д.

Со всеми описанными обстоятельствами и идеями связана и принципиально новая роль читателя впервые проблематизированная романтиками больше того включенная ими в структуру литературной коммуникации. В немалой степени на этот принципиальный перелом повлияли особенности социальной структуры немецкого общества XVIII—XIX вв. культурная (религиозная идейная) специфика процессов модернизации в Германии. Здесь важно отметить значение протестантской и в частности пиетистской и гернгутерской (у Новалиса) традиций которые в решающей степени определили как просвещенчески-романтический проект культуры в целом и положенную в его основу общую модель «современного» человека так и особую роль книги при этом. Задача самовоспитания самовзращивания индивида его собственными силами и по его собственным внутренним нормам без опоры на внешние авторитеты и системы оценок фактически делала индивидуальное и семейное чтение деятельность читателя инструментальной программой культуры достижения культурности «зрелости» по Канту [23]. Самодостаточность искусства сосредототоченного на самом искусстве (то «влечение к самому влечению» в котором Валери уже на закате модерной эпохи увидел суть «эстетической бесконечности» [24]) с одной стороны и новая стратегия построения литературного текста как пакта с читателем (назову ее поэтикой в перспективе читателя или короче «поэтикой читателя») с другой — взаимосвязанные аспекты модерного проекта культуры и литературной культуры в частности. Шлегель закономерно видит в читателе соавтора: писатель «...вступает с ним в священный союз интимного совместного философствования (Sympholosophie) или поэтического творчества (Sympoesie)» [25].

Конструкция европейского человека формирование современных элит и институтов

С другой стороны именно культурная программа субъективности дает начало упомянутой выше дифференциации общества структурному усложнению его состава. Каждый из становящихся институтов вырабатывает и выдвигает при этом свою институциональную формулу человека. Так возникают и умножаются модели человека познающего создающего рационального экономического политического и т.д. среди которых и «человек литературный» (его смысловые планы — «человек пишущий» «человек читающий»). Вначале эта совокупность значений выступает групповым представлением (символом) нового круга образованных ищущих независимости интеллектуалов позднее универсализируется ими до чисто антропологической идеи (обобщенного образа человека как такового) а затем становится ценностью которая вводится в структуру базовых институтов общества и полагается в основу общественной динамики Запада включая повседневную жизнь людей.

Важно добавить что принцип и программа субъективности представляют собой не только смысловой фокус кристаллизации современных институтов западного общества но и структурное начало образования в нем новых ненаследственных (не родовых не сословных) элит. Имеются в виду именно те институты и группы в которых воплощается инновация принцип позитивного изменения составляющий основу «современного» миропорядка. Вероятно в этом плане можно говорить об особой исторически уникальной модели западного человека (ее исторических границ и трансформаций равно как других цивилизационных моделей человека сейчас не касаюсь). Достаточно указать несколько его обобщенно-типических модельных характеристик.

Он индивидуалистический (в смысле — самостоятельный и самоответственный); идеалистический (его поведение регулируется обобщенными ценностями); ориентированный на постоянное повышение качества действия и на признание этой устремленности универсальным общезначимым мотивом деятельности. Человек подобной модели внутренне ориентирован на подобных ему других стремится быть для них и для себя понятным поскольку ищет возможностей позитивной консолидации. Видимо в этом среди прочего состоит универсальный смысл известной формулы Фридриха Шлегеля: «Настоящий автор пишет для всех или ни для кого» [26]. Поэтому человек описываемой конструкции по мере возможностей рационален он стремится дисциплинировать свои озарения. Характерно что именно этим свойством у романтиков как ни парадоксально оно на первый взгляд наделен поэт художник который «должен обладать основательным пониманием и знанием своих средств и целей» так что «чем больше поэзия становится наукой тем больше она становится и искусством» [27].

Момент инструментального обращения с «иррациональными» силами и величинами в том числе акцент на технике обращения индивида с собой взращивания себя крайне важен для всего хода настоящих рассуждений. Вместе с тем он чрезвычайно редко акцентируется в культурологических исследованиях тогда как моменты неуправляемого вдохновения беззаконной свободы в манифестах и творческой практике романтиков по давно сложившейся больше того — стереотипизировавшейся традиции напротив всячески подчеркивают. Однако само противопоставление рационального и иррационального в такой идеологически перегруженной форме безнадежно устарело. Оно непродуктивно поскольку абсолютизирует лишь одно исторически ограниченное и крайне плоское представление о рациональном (принято связывать его с позитивизмом хотя понимание позитивизма при этом тоже расхожее и очень огрубленное). Поэтому речь сейчас не о том чтобы противопоставить и оторвать друг от друга две эти точки зрения на романтизм но наоборот о том чтобы рассмотреть эти аспекты оси самоопределения во взаимосвязи в составе общей антропологической конструкции человека у романтиков.

Решающий момент здесь — индивидуальный выбор именно инструментальной стратегии обращения с «иррациональными» сверх-реальными и в этом смысле сверхнормативными но соприродными и сомасштабными индивиду силами и величинами типа «наития» (вдохновения) или «фортуны» (судьбы).

Страницы: 1 2 3