Образ России в русской литературе, Пушкин-Гоголь-Достоевский

Рефераты по литературе и русскому языку » Образ России в русской литературе, Пушкин-Гоголь-Достоевский

Тарасов Ф. Б.

Речь Достоевского о Пушкине в которой феномен Пушкина осмыслялся в контексте предназначения России в мировой истории связанные с этой речью события приезд Достоевского в Москву на открытие памятника поэту как известно прервали работу автора "Братьев Карамазовых" над завершением романа. И заканчивая затем свое произведение ставшее последним Достоевский вновь возвращается к центральному вопросу речи о Пушкине. Это происходит в двенадцатой книге романа - "Судебная ошибка".

В романе обсуждение вопроса о России доверяется двум главным фигурам суда - прокурору и адвокату; между ними происходит своеобразная словесная дуэль с которой собственно и началось данное исследование "обратной перспективы" взаимодействия художественных миров Пушкина и Достоевского. Речь прокурора обрамлена апелляциями к "великому писателю": "Великий писатель предшествовавшей эпохи в финале величайшего из произведений своих олицетворяя всю Россию в виде скачущей к неведомой цели удалой русской тройки восклицает: "Ах тройка птица-тройка кто тебя выдумал!" - и в гордом восторге прибавляет что пред скачущей сломя голову тройкой почтительно сторонятся все народы. Так господа это пусть пусть сторонятся почтительно или нет но на мой грешный взгляд гениальный художник закончил так или в припадке младенчески невинного прекрасномыслия или просто боясь тогдашней цензуры. Ибо если в его тройку впрячь только его же героев Собакевичей Ноздревых и Чичиковых то кого бы ни посадить ямщиком ни до чего путного на таких конях не доедешь. А это только еще прежние кони которым далеко до теперешних у нас почище" (15;125). И в конце речи: "Не мучьте же Россию и ее ожидания роковая тройка наша несется стремглав и может к погибели. И давно уже в целой России простирают руки и взывают остановить бешеную беспардонную скачку. И если сторонятся пока еще другие народы от скачущей сломя голову тройки то может быть вовсе не от почтения к ней как хотелось поэту а просто от ужаса - это заметьте. От ужаса а может и от омерзения к ней да и то еще хорошо что сторонятся а пожалуй возьмут да и перестанут сторониться и станут твердою стеной перед стремящимся видением и сами остановят сумасшедшую скачку нашей разнузданности в видах спасения себя просвещения и цивилизации!" (15;150).

Адвокат в своем ответе-опровержении вновь возвращается к этому образу: "Пусть у других народов буква и кара у нас же дух и смысл спасение и возрождение погибших. И если так если действительно такова Россия и суд ее то - вперед Россия и не пугайте о не пугайте нас вашими бешеными тройками от которых омерзительно сторонятся все народы! Не бешеная тройка а величавая русская колесница торжественно и спокойно прибудет к цели" (15;173).

У самого Гоголя этот стержневой образ сильно акцентирован поскольку дается в композиционно наиболее "ударных" позициях. С первой же строки внимание читателя направлено на бричку Чичикова даже еще конкретнее - на колесо экипажа ставшее предметом разговора "двух русских мужиков" определявших куда оно доедет а куда нет. В конце произведения как известно бричка превращается в птицу-тройку-Русь. Здесь диалог Достоевского с Гоголем проходит в пространстве содержащем образы ключевые для русской словесной культуры и одно из центральных мест в формировании этого пространства занимает безусловно Пушкин с его "телегой жизни".

М.Ф. Мурьянов о чем упоминалось выше отмечает что "в заглавии пушкинского стихотворения от телеги остались извечность простота и та самая народность которая впоследствии уже в николаевское царствование будет поставлена в качестве одного из ориентиров духовной жизни общества и войдет в триединую формулу "православие - самодержавие - народность". Народность телеги жизни - в ее универсальной применимости к каждому русскому человеку к любому из тех кто входит в емкое понятие "мы" (самое частое слово в стихотворении употреблено пять раз). Этот символ народности - художественное открытие сделанное Пушкиным <…> в навеки сработанной телеге - все "мы"". (М.Ф. Мурьянов. Из символов и аллегорий Пушкина // Пушкин в XX веке. Вып. II. М. 1996. С. 176-177).

Сразу вспоминается тот факт что и у Гоголя подчеркнута эта народность: "И не хитрый кажись дорожный снаряд не железным схвачен винтом а наскоро живьем с одним топором да долотом снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы и сидит черт знает на чем; а привстал да замахнулся да затянул песню - кони вихрем спицы в колесах смешались в один гладкий круг только дрогнула дорога да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход - и вон она понеслась понеслась понеслась!..". (Н.В. Гоголь. Собр. соч. в 9-ти тт. Т. 5. М. 1994. С. 225). И когда Достоевский говоря что "никогда еще ни один русский писатель не соединялся так задушевно и родственно с народом своим как Пушкин" что в Пушкине "есть именно что-то сроднившееся с народом взаправду" (26;144) видит в этом основания для веры "в нашу русскую самостоятельность" "в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов" (26;145) то он эксплицирует тот переход который заложен у самого Пушкина в появлении в "Медном всаднике" обращения к Петру (П.2;182):

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте уздой железной

Россию поднял на дыбы?

Чудесное превращение тройки Чичикова в финале "Мертвых душ" в "неведомых светом коней" которые "разом напрягли медные груди" (Там же. С. 225 - 226.) ложится в уже заданный контекст. "Дерзновенное" обращение Гоголя к России ("Русь! Чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так и зачем все что ни есть в тебе обратило на меня полные ожидания очи?" (Там же. С. 201). продолжает пушкинского поэта-пророка "исполненного волей" Бога и "обходящего" "моря и земли" слух о котором "пройдет по всей Руси великой" и которого "назовет" "всяк сущий в ней язык". (Ср. "нерукотворность" памятника поэту - "Я памятник себе воздвиг нерукотворный…" - и своеобразную "нерукотворность" "дорожного снаряда" у Гоголя: "не железным схвачен винтом а наскоро живьем с одним топором да долотом снарядил и собрал тебя расторопный ярославский мужик").

О том что Достоевский включается в данную парадигму свидетельствует принципиально важная в этом случае деталь имеющаяся в его романе "Бесы" - предшествующие роману два эпиграфа. Один из них - из упоминавшихся уже "Бесов" Пушкина:

Хоть убей следа не видно

Сбились мы что делать нам?

В поле бес нас водит видно

Да кружит по сторонам.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сколько их куда их гонят

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят

Ведьму ль замуж выдают?

Другой - из Евангелия от Луки: "Тут на горе паслось большое стадо свиней и они просили Его чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы вышедши из человека вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи увидя случившееся побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся и пришедши к Иисусу нашли человека из которого вышли бесы сидящего у ног Иисусовых одетого и в здравом уме и ужаснулись. Видевшие же рассказали им как исцелился бесновавшийся" (Лк.8 32 - 36).

Вынося два этих текста в качестве эпиграфов к своему роману Достоевский безусловно наделяет их родственностью определенной внутренней синонимичностью. Процитированный фрагмент Нового Завета появится в романе еще раз в самом конце когда умирающий Степан Трофимович Верховенский попросит прочитать это место Евангелия книгоношу Софью Матвеевну. Герой отправившийся в "последнее странствование" в город Спасов по прочтении "в большом волнении" высказывает "une comparaison": "это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы выходящие из больного и входящие в свиней - это все язвы все миазмы вся нечистота все бесы и все бесенята накопившиеся в великом и милом нашем больном в нашей России за века за века!.. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше как и того безумного бесноватого и выйдут все эти бесы вся нечистота вся эта мерзость загноившаяся на поверхности <…> и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже может быть! Это мы мы и те и Петруша <…> et les autres avec lui и я может быть первый во главе и мы бросимся безумные и взбесившиеся со скалы в море и все потонем и туда нам дорога потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и "сядет у ног Иисусовых" <…> и будут все глядеть с изумлением" (10;499; ср. у Гоголя: "Остановился пораженный Божьим чудом созерцатель <…> и косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства" (Н. В. Гоголь. Указ. соч. С. 225 - 226).

Сравнение Степана Трофимовича Верховенского объясняющее смысл евангельского фрагмента об исцелении гадаринского бесноватого имевшего в себе легион бесов конкретно в применении к роману соответствующим образом наполняет и раскрывает ситуацию пушкинских "Бесов" и "мы" его стихотворения. "Мы" теряет признаки указания на конкретные лица и превращается в обозначение России как надперсональной личности. Кружение в поле (в стихотворении) через евангельский текст коррелирует с падением свиней в которых вошли бесы в озеро и их гибелью в пучине как потенциальным итогом уклонения России от пути приводящего к "ногам Иисусовым" или другими пушкинскими словами к "сионским высотам" "тесным вратам спасения". Впоследствии в начальный период работы над "Братьями Карамазовыми" Достоевский обращаясь к студентам Московского университета будет говорить о предчувствии что "вся Россия стоит на какой-то окончательной точке колеблясь над бездной" (30 кн. 1; 23).

Эта корреляция поддерживается и другой смысловой связью. В пушкинском стихотворении "Напрасно я бегу к сионским высотам…" "гонящийся" за душою "грех алчный" сравнивается в соответствии с новозаветным образом с "голодным львом" "следящим" "оленя бег пахучий". У св. апостола Петра призыв "трезвиться и бодрствовать" подкрепляется именно словами о том что "противник ваш диавол ходит как рыкающий лев ища кого поглотить" (1 Пет.5 8). Изображение души преследуемой грехом в виде оленя также связано с библейской традицией: "Имже образом желает елень на источники водныя сице желает душа моя к Тебе Боже. Возжада душа моя к Богу Крепкому Живому: когда прииду и явлюся лицу Божию?" (Пс.41 2 - 3). "Преследование" происходит в пустыни об этом говорит деталь что "ноздри пыльные" лев "уткнул" в "песок сыпучий". "Пустыня присутствует потому что эпитет к песку - сыпучий - создает эффект обширного пространства в котором этот песок пересыпается передувается вольными ветрами" (М. Ф. Мурьянов. О стихотворении Пушкина "Напрасно я бегу к сионским высотам…" // Творчество Пушкина и Зарубежный Восток: сб. статей. М. 1991. С. 176.). В результате ситуация стихотворения фактически смыкается с евангельским эпизодом о гадаринском бесноватом который "был гоним бесом в пустыни" (Лк.8 29; ср.: "дар напрасный" жизни - "однозвучного шума" в "Дар напрасный дар случайный…" "колокольчик дин-дин-дин" в "Бесах" и "напрасный бег" в последнем случае).

"Сюжет" погони "по пятам" преследования стремящегося к "сионским высотам" значим прежде всего безусловно в контексте исхода-бегства народа израильского из Египта как оно устойчиво осмыслялось в богослужебных текстах славянская словесная оболочка которых весьма выразительна. В качестве примера можно привести текст 1-го ирмоса 8-го гласа: "Колесницегонителя фараона погрузи чудотворяй иногда Моисейский жезл крестообразно поразив и разделив море: Израиля же беглеца пешеходца спасе песнь Богови воспевающа". Он опирается на повествование библейской ветхозаветной книги "Исход": "Фараон запряг колесницу свою и народ свой взял с собою. И взял шестьсот колесниц отборных и все колесницы Египетские и начальников над всеми ими <…> и он погнался за сынами Израилевыми <…> И погнались за ними Египтяне <…> и настигли их расположившихся у моря <…> И простер Моисей руку свою на море <…> и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону. Погнались Египтяне и вошли за ними в средину моря все кони фараона колесницы его и всадники его. И <…> воззрел Господь на стан Египтян <…> И отнял колеса у колесниц их так что они влекли их с трудом <…> И простер Моисей руку свою на море <…>И вода возвратилась и покрыла колесницы и всадников всего войска фараонова <…> не осталось ни одного из них <…> И избавил Господь в день тот Израильтян из рук Египтян <…> и убоялся народ Господа и поверил Господу и Моисею рабу Его" (Исход 14 6 - 31).

Как видно при сопоставлении двух приведенных текстов в ирмосе конкретизируется действие Моисея: пророк разделил море "крестообразно поразив" прообразуя крестную победу Христа. Взаимосвязь двух событий Священной истории является непосредственной основой построения 1-го ирмоса 2-го гласа: "Во глубине постла иногда фараонитское всевоинство преоруженная сила: воплощшееся же слово всезлобный грех потребило есть препрославленный Господь славно бо прославися". Данное сравнение тем более ярко что колесница - это род военной повозки а "колесничные войска у древних народов составляли самую могущественную силу государства в борьбе с врагами" (Полный церковно-славянский словарь. Сост. прот. Г. Дьяченко. М. 1993. С. 257 - 258).

Таким образом преследование колесницами фараона в пустыни израильского народа вышедшего из Египта в землю обетованную Богом преследование закончившееся потоплением войска фараона и чудесным избавлением израильтян - смысловая ситуация примыкающая к тому же ряду что и исцеление гадаринского бесноватого "у ног Иисусовых" и потопление свиней в которых вышел из того человека "легион" бесов ("легион" - "отряд войска содержавший около 6000 человек" (Там же. С. 280). В основе этого смыслового ряда - "торжество торжеств" Пасхи победы над грехом и смертью Воскресением Христовым исхода из рабства греху "к горе Сиону" не как к топографически локализованной "одной из гор Иерусалима" (Библейский словарь. Сост. Э. Нюстрем. Торонто 1985. С. 415) но в евангельском смысле "града Бога Живаго" "небесного Иерусалима" (Евр.12 22). Множественное число "сионских высот" в пушкинском стихотворении говорит о движении именно в духовном а не в географическом пространстве (ср. в Апокалипсисе: "И взглянул я и вот Агнец стоит на горе Сионе и с Ним сто сорок четыре тысячи у которых имя Отца Его написано на челах" - Откр.14 1).

Возвращаясь к словесной "дуэли" прокурора и адвоката в последней двенадцатой книге "Судебная ошибка" романа Достоевского "Братья Карамазовы" к столкновению образов "роковой" "бешеной" тройки скачущей к погибели и "торжественной" колесницы можно утверждать что здесь определенно эксплицирована традиция пронизывающая словесную культуру XIX столетия и восходящая к библейским источникам. Причем "бешеная беспардонная скачка" к погибели - это конечно эквивалент гибели свиней в которых вошли бесы в евангельском повествовании о гадаринском бесноватом. Соответственно "торжественная" колесница противопоставляемая адвокатом "роковой тройке" прокурора является по существу узнаваемым словесным оформлением идентичной реалии: не случайно адвокат назван в романе "прелюбодеем мысли". Разница лишь в том что "либеральность" прокурора сказывается в неправомерном применении гоголевского образа в смешении двух принципиально противоположных реалий и в результате - в дискредитации одной за счет отрицательного отношения к другой; адвокат же пытается обосновать свою "либеральность" на евангельском авторитете при полном искажении смысла приводимых новозаветных отрывков и в конце концов "проговаривается" предоставляя ключ к пониманию подоплеки всей своей речи. "Терминологическая" разница в обозначении одной реалии проявляет качество "судебной ошибки" в том и другом случае.

Несмотря на то что противопоставление "тройки" и "колесницы" в речах "прелюбодеев мысли" в романе "Братья Карамазовы" оказывается мнимым не подлинным оно не может оставаться таковым вне пространства "судебной ошибки". Само присутствие слова "ошибка" задает стремление к выходу из этого пространства и следовательно к снятию образовавшегося комплекса мнимостей фиктивных тождеств.

В уже цитированном выше монологе прокурора есть характерная фраза о том что "другие народы" сторонящиеся "от скачущей сломя голову тройки" "возьмут да и перестанут сторониться и станут твердою стеной перед стремящимся видением и сами остановят сумасшедшую скачку нашей разнузданности в видах спасения себя просвещения и цивилизации!"

Страницы: 1 2 3