Русская литература и крестьянский вопрос

Рефераты по литературе и русскому языку » Русская литература и крестьянский вопрос

Олег Павлов

" Я не знаю во всей Европе народа которому было бы дано более простору действовать..."

А. С. Пушкин "Путешествие из Москвы в Петербург"

Поле Можаева

В 1960 году журналом "Октябрь" был опубликован очерк "Земля ждёт." После смерти Сталина прошло вот уже семь лет. По стране гуляет ветерком хрущёвский доклад. Но советское царство-государство стоит крепко. В деревнях только началось освобождение крестьян. Станут выдавать паспорта. На волю отпускают без земли она колхозная. Был клок её под мужиками - свой огород но подсобное хозяйство ужали налогом обложили чтобы вольные хлебопашцы всё же не вздумали работать на себя кумекая собственным умишком что в убыток а что в прибыль когда у колхозников одна подёнщина за трудодни.

Время это писатель Борис Можаев запечатлеет в повести "Живой" - она будет опубликована спустя несколько лет уже в "Новом мире" Твардовского под редакционным названием "Из жизни Фёдора Кузькина" что придаст её действию эдакий простодушный поворот обратит в случай. Так и в "Октябре" где пробился к публикации этот очерк название как смогут подсократят и оставлено будет что-то вопрошающее обрубленное на замахе. Но каков был замах?

Повод казалось бы заурядный по тем временам даже какой-то плакатный - рассказ о передовом опыте. В колхозе "Трудовая нива" расположенном в двухстах километрах от Хабаровска всю занятую пропашными культурами землю разделили и закрепили за семьями колхозников. "Приехал я помню под вечер в погожую июльскую пору ходил по полям и читал необычные надписи на дощечках: "Поле Горовых" "Поле Исакова" "Поле Оверченко". И это не клинья не загоны а настоящие озёра шелестящей на ветру шелковистой кукурузы и цветущей картофельной кипени. С нетерпением ждал я возвращения хозяев этих полей". Семейные подряды и все опыты когда не крестьяне отдаются в наём колхозу - а колхозные поля берутся крестьянами в наём будут задушены. Но тогда в начале шестидесятых Можаеву верится что из искорок этих можно раздуть пламя и он спешит проговорить главное слово: "хозяин".

Само это понятие ещё не крамола речь ведётся автором о рачительном отношении к земле да и мечтает его герой - тот самый "хозяин" - выполнить повышенное соцобязательство и получить прогрессивку. У колхоза есть поставленный государством план но раз уж землю закрепили закреплённый на ней может хотя бы свой труд точно сосчитать а ещё и выдаётся ему под личную ответственность орудие труда к примеру трактор. Сколько сделал столько единолично получай. Перевыполнил план - получишь прогрессивку. Ну а потерял упустил горючее лишнее сжёг - считай вынул из своего кармана. Монологи тех кому даже с такой удавкой дышится легче заполняют можаевский очерк. "Да закреплять надо землю. А то царапает её нынче Иван завтра - Фёдор послезавтра - Сидор. А травой зарастёт и концов не найдёшь. Трактор вон закрепляют за трактористом под личную ответственность. Комбайны - тоже. А земля - живой организм! Она же кормит нас и за каждый её участок тоже отвечать надо. Лично. Закреплять землю надо".

Это заговорил русский мужик. Соглашается с чьим-то мудрым решением которое закрепило за ним колхозное поле. Жалуется что иначе пропадает земля как бы даже кого-то попугивая. Просит: окажите личное доверие! Печалится о справедливости чтобы землю приравняли хотя бы к сельхозинвентарю который всё же берегут и закрепляют под эту самую ответственность личную. Сколько старания в простых словах как будто выстраданы но откуда в очерке о передовом опыте страдающие голоса? Можаев передаёт крестьянскую речь во всей жизненной правде и слышит он тех кто ещё помнил как подбирали на колхозных полях колоски чтобы не сдохнуть с голода. Кого раскулачивали. Мордовали да сажали за малейшую провинность как вредителей. Это воскресли из мёртвых они её хозяева. Воскресли - и ждут. Земли. Хозяева ждут земли а она их-то своих хозяев. Можаев за бодренькой декорацией преуспевающего на семейном подряде колхоза даёт почувствовать иное - наполненную этим ожиданием саднящую и больную пустоту.

Побеждают на своих полях крестьянские семьи которым только и дали - зацепиться продохнуть ожить. Открыта дорога вербоваться на заработки в города. За лучшей долей уходят если ждать становится нечего - а тех что остались в колхозе работать приказами больше не заставишь. "А помощь - откуда она? Каждый колхозник теперь на учёте" - дают понять о том же воскресшие на закреплённых за ними полях мужики. Вот и стали их считать колхозников пробовать как выжать из них побольше силёнок чтобы один работал за десятерых. Получилось. Работают. Но работают пока чувствуют себя хозяевами. И вот уже имеют своё мнение; как хозяева ропщут - дай им больше прав; а на смену воодушевлению и новым надеждам приходят своим чередом усталость и равнодушие. Разве это справедливость? Землю надо бы закреплять года на два на три. Оплату то есть начисление трудодней надо бы менять. Ожидание. Пустота.

Они побеждали но не могли подняться с колен похожие на гладиаторов в своих трудовых поединках за землю. Трудом их пользовались - а землю не отдавали. Это положение понятно Можаеву. Поэтому вдруг он пишет: "Русский мужик не любит брать что-нибудь на веру либо он принимает всё как есть равнодушно не чувствуя полезности предложенного либо проявляет скрупулезную дотошность в том что по его мнению приносит выгоду обществу и ему". Равнодушие - вот она всегдашняя крестьянская месть хозяевам. Работать мужик будет только с выгодой для себя. Побеждённый он сожмёт свою волюшку в кулак может даже угодливо поклонится - а поля останутся без хлеба. За поражение русского мужика советское государство готово платить самой дорогой ценой - в 1963 году впервые закупается зерно в Америке потоки которого вот уж золотые потекут в чёрную дыру. Но последние слова обо всём скажет опять же ещё держащийся за свою землю мужичок узнавая о другом таком же колхознике - главном герое можаевского очерка что не выдержал и оставил порастать травой своё поле. "Жалко - с огорчением сказал Никитюк. - Но это у него не исчезнет. Он опять вернётся к земле как только условия создадут. Это знаете как озимые под снегом: снегом привалило их и они вроде замирают. Но только снег сойдёт и солнышко припечёт как они сразу взойдут потянутся кверху. Корни брат остаются в земле. Вот в чём дело-то".

Жалко огорчительно - только всё ещё впереди!

Вера писателя в народ была какой-то такой же мужицкой. Мужество с которыми пишет Можаев так естественно что ему не требуется никакого пафоса да его-то нет и в словах мужиков. Поразительно как она власть пропускала такие публикации да ещё чуть ли не поощряла их появление когда несмотря на цензуру в печатных изданиях автор мог выехать по командировке в любое место и увидеть всё своими глазами. Свобода такая которой он пользовался как никто другой распахнула ему Россию. Знание происходящего открывало прямую дорогу к правде и Можаев писал: "...есть только один ориентир - правда жизни то бишь то состояние в котором пребывают народ и государство".

Очерк опубликованный когда-то на страницах "Октября" дал название книге похожей уже на хронику жизни её автора только на этот раз не требуется что-то недоговаривать да прятать другие времена. "Земля ждёт хозяина" - книга Бориса Можаева последняя или новая как понять? Что пришло с этой книгой?

Последним прижизненным изданием был сборник рассказов и очерков "Затмение" увидевший свет в 1995 году - итог газетных публикаций тех лет; а больше уже ничего не издаётся хотя автор "Живого" "Мужиков и баб" назывался живым классиком отечественной литературы. И вот писатель возвращается хотя время в котором то ли дышал то ли задыхался ещё и не ушло. В этой книге теперь уж точно весь Можаев - до написанного в последние месяцы жизни. Не вместила она в себя только те как будто бы главные произведения которые сделали его писательское имя громким. На её страницах главнее в р е м я Бориса Можаева. В ней больше документальных историй и личного опыта чем придуманных сюжетов и фантазий. Писатель сам же к этому призывал: "Серьёзный литератор прежде чем изображать реальную действительность должен определиться в главном - понять что же происходит в нашем обществе". И ещё при жизни его уличали в публицистичности - в том что он публицист лишённый всяческой оригинальности а не художник. Как будто требовали от страдающей души какой-то ещё натуральности да свежих красок - той большей выразительности с которой играют страдания артисты. Только Можаев не притворялся человеком страдающим правды ищущим. Он таким был. Это живое слово - до тех пор и новое пока живое - несёт в себе его последняя книга.

Он спешил чтобы "помочь исправить". Не разрушить или переделать - а поставить на свои места Богом и природой определённые. Только всё ещё впереди! Правды не может быть без веры но что давало её? Читая видишь как Можаев терпел поражение за поражением. То что он в одиночку пытался спасти - губили на корню. Те кого выискивал в надежде поддержать и защитить - пропадали без вести. Идеи которым старался дать будущее и за которые боролся - душили. А потом рушится страна. Можаев не принял общественные перемены которых так ждал - всё опять пошло вкривь и вкось вот только заголовки его выступлений в 90-х: "Где наш пахарь? Кого ещё ждём?!" "Геноцид" "Захват".

Его вера и не была эдаким "социальным оптимизмом". Это вера в спасение но когда бросается спасать человек уже гибнущее она - в готовности пожертвовать собой во имя других. Возникает ощущение не конца а надрыва на последних страницах как будто что-то вырвано и должно быть продолжение - но это оборвалась жизнь. Её-то и не хватило а изменить не то что ход истории хоть что-то изменить оказалось выше человеческих сил. В этой книге написанное пережило автора. "Земля ждёт хозяина" - это тема всего творчества Можаева и снова он же приходит с ней и снова звучит она как вызов. История русского крестьянства советская деревня новая свободная Россия только уже-то опять одураченная - "старое и новое" в этой книге куда-то катится отвалившимся у телеги колесом. Путь русского писателя даже не оборвался а будто бы потерялся в новом времени. Слышно только тех кто глумится. Серьёзные общественные темы свалены в литературе на обочину. Всё это он сам же предчувствовал вот какие мысли высказывает Можаев в своей речи произнесённой ещё в 1982 году на симпозиуме "Цивилизация и литература": "Для них совершенно неважно какая конъюнктура - сексуальная социальная или даже идеологическая. Главное попасть в денежную струю или на конвейер служебной выгоды; расхожая недолговечная продукция рассчитанная на ослеплённую рекламой нетребовательную публику миллионными тиражами забивает книжные прилавки наводняет журнальные полосы театральные подмостки и кино. Как у бойких расчётливых лотошников у этих сочинителей всё можно найти для разжигания интереса к шикарной жизни и похотливых желаний всё: от телесного и нравственного стриптиза до откровенной проповеди насилия. И вся эта хитроумная затея приблудного сочинительства существует только для того чтобы увести читателя и зрителя от реальной действительности от её больных и тревожных вопросов".

Писателя не стало в 1996 году на кончину его отозвался Солженицын. "C Борисом Можаевым" - это рассказ о дружбе о человеке о литературной судьбе (опубликованный к первой годовщине со дня смерти он же становится предисловием в книге выпущенной в 2003 году издательством "Русским путь"). Солженицын видит в Можаеве крестьянского богатыря - "живое воплощение средне-русского мужичества". Этот образ он воссоздал уже в своей эпопее. С Бориса Можаева писался Арсений Благодарёв главный крестьянский герой "Красного колеса: "...естественно входил он и в солдатство с его бойцовской готовностью проворностью и в крестьянскую размыслительность чинную обрядность деликатность - и во взрыв тамбовского мятежа". Восстание Можаева - тот же бой за "сельскую Русь" "спор за ещё один деревенский рубеж как бы уже не последний". Обобщая всё до таких символов Солженицын сознательно или невольно наполняет их смыслом пронзительным и трагическим когда вспоминает о последней встрече уже с умирающим. Это конец: "И голос его утерявший всю прежнюю энергию ослабел в мягкую доброту ещё усиливавшую впечатление святости его образа. Говорил с трудом а хотел поговорить. Потом обрывался на фразах. Иногда переходил на шёпот. И о чём же говорил? Как страну довели - вот те самые что и всегда".

Можаев писал о катастрофе - "уничтожении сельской жизни на русских просторах" как это с трагической широтой сказано у Солженицына. Сам он никогда не подчинялся тому страху с которым приходит ощущение собственного бессилия конца: больной раком не хотел знать правду о смертельной болезни. Об этом опять же у Солженицына повторяется как о чём-то очень важном: "он совсем плох - а не понимает этого как бы не ищет правды о своей болезни" "выражение его лица поражало тем что он уже несомненно не в этом мире - тем более удивительно что ведь Борис не знал правду своего состояния не хотел знать отгонял". Но мучительный шёпот умирающего человека его последние слова даже в простой записи звучат ощутимо страшно как будто исчезает кончается что-то огромное и больше не будет самого смысла жить. Такое же страшное зияние осталось после смерти Василия Шукшина. Его последнее слово - это "Калина красная". Там нет в кадре гибнущих деревень только одна душа горемычного мужика - образ в котором Шукшин воплотился с такой страстью что уже был неотделим от него и погиб-то как будто на экране когда цеплялся за берёзки прощался с ними а они белые да чистые истекали кровью. Что же он сказал? Пашет мужик поле смывает потом грехи только вот вылез на свет Божий из лагерного барака а подъехали - "те самые что и всегда" - да пристрелили смыли значит кровью; "он был мужик - а их на Руси много." А что сказал Астафьев? Вот эпитафия которую он написал собственной рукой и завещал близким прочесть после своей смерти: "Я пришёл в мир добрый родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого злобного порочного. Мне нечего сказать вам на прощание."

Всё это не жалобы на собственную участь обездоленных людей какими они вряд ли были - лауреаты государственных премий живые классики. Хотя судьбы между тем поразительно схожи - и каждый осознавая или нет потерпел в своём времени сокрушительное поражение. Это погружение в национальную катастрофу которую чувствовали с одной болью в одно время. Это взгляд на Россию из её глубины: только в XX веке кончаются эфемерные "хождения в народ" и подглядывание когда стыдливое а когда бесстыжее за народом потому что русские писатели выходят из его гущи. Что же разрушилось и уничтожилось? Так жестоко и бессмысленно всё у нас в России? Или это здоровое освобождение от больной тяжести каких-то изживших себя смыслов?

Глазами мужика

Cо времени публикации "Впрок" "Усомнившегося Макара" Андрея Платонова и "Поднятой целины" Шолохова советская литература молчала о трагическом положении крестьянства. Всё неимоверно сдавлено страхом мёртвые молчат о мёртвых - и есть ли живой? Это был Твардовский. Он возвысился как советский поэт в трагическое время но сам оказался сколком народной трагедии а поэтому страдал правдой будто узнавать её должен был о самом себе. Крестьянский сын он помнил так о деревне. Отец его в 1931 был признан "кулацким элементом" подвергнут раскулачиванию и высылке - а вместе с ним отправили на спецпосление за Урал жену да шестерых детей. Константин Трифонович один из братьев вспоминал: "Постройки наши расхватали. Жилой дом перевезли в Белый Холм как будто бы для учителей. А на самом месте где мы жили поставил себе избу председатель местного колхоза." Так закончилась жизнь крестьянской семьи оставшейся без дома земли всего родного. Твардовский покинул смоленскую деревеньку в которой родился ещё в 1928 году. Он переезжает в город чтобы получить образование и войти в новую советскую жизнь.

Вот одно его малоизвестное стихотворение тех лет "Отцу богатею" (1927г.):

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9