Наука о разнообразии

Рефераты по науке и технике » Наука о разнообразии

Ю.В. Чайковский

Я имел счастье дружить с Сергеем Викторовичем Мейеном. С того памятного дня 1971 года когда я увидел на книжной обложке его фамилию дотоле мне неизвестную и до того страшного своей безнадежностью мартовского вечера позапрошлого года когда он в знак прощания шевельнул левой рукой (правая давно не двигалась). Все эти годы я как теперь понимаю жил с потаенной мыслью: есть Сережа можно существовать и что-то делать. И вот его нет.

Ораторы выступавшие на похоронах каждый на свой лад высказывали одну и ту же мысль: мы потеряли гения.

Многие удивятся: не через край ли хвачено? Почему же мы его не знали? Отчего он даже не претендовал на академическое кресло?

Да именно потому что на него теперь надо претендовать пробиваться…

Мейен был более чем академик - был лучшим в своей науке. Зачем ему было украшать себя членством в ученых обществах если серьезные общества сами давно почитали за честь украсить себя членством Мейена? В сорок лет он стал вице-президентом Международной организации палеоботаников. Но какое это имеет значение в сравнении с тем что другого подобного палеоботаника попросту нет?

Кроме своей науки его больше всего занимали проблемы этики. Начав со статьи "Научиться понимать" ("Неделя" 1976 № 2) где впервые сформулировал свой "принцип сочувствия" теперь уже широко известный он постепенно развил учение о неразделимости познавательных и этических процессов а закончил статьей о проблемах перестройки в науке (произнес ее слабеющим голосом в диктофон) где показал к каким бедам приводят установившиеся в Академии наук порядки…

Уходил он из жизни героически. В январе (ему шел 52-й год) убедившись что страшная боль не дает повернуться на бок слабо улыбнулся и сказал: "Я стал подобен онтогенезу - каждая новая стадия закрывает прежние степени свободы". Но работал еще 2 месяца до самого конца. И у нас оставшихся нет другой степени свободы кроме как попытаться осознать то что он для нас сделал.

Суждение о новизне.

Разбирая публикации Сергея Викторовича и размышляя над кругом работ которые они породили я пришел к выводу что можно говорить о новой науке предмет которой - разнообразие. Подыскивая для нее названия из полудюжины подходящих греческих терминов я выбрал слово диатропика от диатропос - разнообразный разнохарактерный поскольку само понятие тропос (поворот способ образ мыслей нрав обычай слог стиль направление) наиболее многозначно и хорошо соответствует широте спектра задач решаемых новой наукой. Исследуя те сходства различных объектов и те различия сходных на которые в других науках редко обращают внимание диатропика имеет отношение ко всему на свете. Это значит что очерчивая круг ее задач важно соблюсти определенный такт чтобы наука не превратилась в пустой разговор на научные темы как то не раз случалось с другими направлениями мысли. Иными словами надо ясно определить некоторый аспект рассмотрения в котором можно рассчитывать на содержательные результаты и в то же время не пытаться подменить уже существующие науки (не выдавать их результаты за собственные). Далее я попробую очертить этот аспект.

Рождение действительно новой науки - вещь крайне редкая. Возникающие то и дело новые названия дисциплин обычно отражают либо детализацию предмета (так из науковедения выделилась наукометрия) либо появление нового объекта исследований (селенология - геология Луны) либо стык наук (биогеохимия) а чаще всего - все три феномена сразу (промышленная экология внеатмосферная астрономия)… Это так сказать новые поколения научных дисциплин вторичные дисциплины рожденные новыми фактами - прямо или опосредовано. Несравненно реже мы видим рождение нового знания основанное на переосмыслении старых фактов и представлений где новые факты играют роль пусть и существенную но подчиненную где дается новое воззрение на прежний мир. Так около 1900 г. родилась генетика когда Г. де Фриз нашел что наследование - нечто большее чем "физиология размножения". И уж совсем редко такое рождение затрагивает все науки сразу как это случилось с появлением общей теории систем - когда А.А. Богданов (1912) указал на то что система имеет свои законы несводимые к свойствам входящих в нее элементов. Даже молекулярная биология и кибернетика с этой точки зрения вторичны. У нас же пойдет речь о рождении действительно новой первичной науки для которой общая теория систем дает формальный аппарат - как математика дает аппарат для физики или статистики.

Известность разных идей Мейена далеко не одинакова. Если как палеоботаник он был признан научным сообществом в роли высшего авторитета если как геолог он считался ведущим стратиграфом если как философ и методолог был желанным участником конференций и сборников то среди теоретиков эволюционизма его признавали лишь в качестве главы нетрадиционного направления едва упоминаемого в руководствах а как теоретик общей биологии Мейен остался одинок подобно Архимеду. Я далеко не все понимаю у Мейена и не во всем что мне понятно с ним согласен. Что могу стараюсь изложить популярно тем же заняты некоторые его ученики но чувствуется что этого мало. В принципе так и должно быть: кого современники сразу поняли тот не первопроходец а скорее выразитель мнений к которым общество готово.

Однако науковедение для того и родилось как мне кажется чтобы избавлять развитие науки от ложных шагов одним из которых всегда было непризнание первопроходцев. Привычная для историка науки ситуация - когда приходится констатировать что ныне господствующие взгляды много раз выдвигались в прошлом и отвергались современниками - должна по-моему перестать быть обычной поскольку слишком дорого обходится людям. Опыт показывает что если ученый был настоящим корифеем (его лидерство не было следствием его административного положения или научной моды) в своей области то и его размышления на общие темы не бывают совсем пустыми. Шесть десятилетий о Л.С. Берге создавшем учение о номогенезе говорили что он прекрасный ихтиолог и географ но дарвинизма не понимает и только теперь когда дарвинизм похоже прекратил свое существование как направление биологического исследования сохранившись лишь как объект исторического анализа подражания и преподавания - только теперь выясняется что Берг видел дальше своих критиков. Вдруг стали замечать давно известное - что среди его приверженцев были такие знаменитые наши эволюционисты как Ю.А. Филипченко Н.И. Вавилов и А.А. Заварзин; что среди его гонителей наоборот корифеев не числится. Хотелось чтобы мс идеями Мейена этого не произошло.

Мецен ушел в эволюционизме гораздо дальше Берга и Любищева. Если у них основным пафосом была критика то Мейен с самого начала усвоив ее сосредоточил усилия на конструктивной теории. Если оригинальные построения номогенетиков мыслились как альтернатива дарвинизму как объяснение эволюции "не по Дарвину" то Мейен стремился к синтезу к работоспособной теории. Помните как сказано у Маркса? Философы до сих пор объясняли мир хотя задача в том чтобы его переделать. Перефразируя можно сказать: эволюционисты до сих пор спорили о том какие факторы привели мир в наблюдаемое нами состояние хотя задача - в том чтобы спасти его от этого состояния. Сейчас когда экологический кризис ставит вопросы об эволюции биосферы не в порядке гипотетического объяснения а с целью найти способы жить в ней когда прежние натурфилософские построения (ламаркизм жоффруизм дарвинизм номогенез) непременно должны уступить место конструктивным схемам допускающим хоть в какой-то мере прогноз и практические рекомендации - сейчас идеи Мейена нельзя оставить вылеживаться до лучших времен.

До сих пор в истории науки преобладает выявление предшественников нынешних теорий отчего альтернативные пути волей-неволей затаптываются. Вот уже 300 лет вокруг стелы эволюционизма водит хоровод пяток одних и тех же фигур по очереди высвечиваемых лучом научной моды - Ламарк Жоффруа Дарвин Берг и Вернадский (похожие дискуссии велись не раз; первая известная мне происходила в середине XVII века). Чтобы прочесть наконец что на стеле написано надо прекратить хоровод. Необходим синтез к которому впервые призвал Мейен и к которому он насколько успел приблизился.

Тесный мир логики.

Исходное для диатропики понятие - ряд она оперирует им так же как опытные и наблюдательные науки понятием факта. И так же как факт не имеет смысла (а подчас и места) вне объясняющей схемы так и ряд бессмыслен без сопоставления с другими. Смысл ряда радикально зависит от того с какими рядами он сравнивается. Именно этой произвольностью объясняется по-моему тот факт что диатропика до сих пор служила в качестве Madchen fur alles (девочка для всего (нем.)) а не заводила собственный дом.

Ряд может быть задан общим свойством его членов - например ряд зеленых стульев: из множества стульев извлечены обладающие свойством зелености. Можно задать ряд способом его построения - ряд простых чисел алфавитный порядок слов. Наконец можно задать ряд путем сопоставления с другим рядом - например в англо-русском словаре русская часть сопоставлена по смысловому принципу английскому алфавитному ряду. Существенно что ряд не может быть задан перечислением что он является подмножеством извлекаемым из заданного множества посредством определенного правила. Слово "ряд" не очень удачно поскольку ассоциируется с линейной упорядоченностью (которой в действительности может и не быть) но оно прижилось и менять его поздно.

Наиболее частым является третий способ построения - сопоставление рядов связанное с параллелизмом. Упорядочивая элементы по одному принципу мы то и дело видим проявление какого-то другого принципа. Так в англо-русском словаре на буквы A S видим массу эллинизмов а по всему словарю - массу латинизмов в окончаниях на -tion (-ция) типа evolution - эволюция. Здесь параллелизм проявляется поэлементно но это необязательно. Так во всех частотных словарях зафиксировано одно и то же гиперболическое распределение слов по частотам их употребления - это параллелизм системный.

Наиболее четким (правда редким) случаем параллелизма является периодичность - например периодическая система химических элементов где элементы упорядочены в строки по заряду ядра а сходства реализуются в форме столбцов.

Как сформулировал философ Ю.А. Урманцев системы "действительно обнаруживают определенный шаблон - повторяющиеся от системы к системе строй и порядок". С точки зрения абстрактной логики это - следствие известного принципа Дирихле: объектов в природе больше чем логических возможностей вот свойства объектов и повторяются. Мир логики тесен для мира феноменов.

Встает вопрос о законах этой повторности который и решал на своем материале Мейен. Материал этот в сущности стар как сама ботаника. В "Инвентаре растений" Каспара Баугина (1623) зарегистрировано много повторностей - как в форме синонимов так и при группировке видов но нет никаких свидетельств осознания параллелизма как феномена. У Линнея (1735) феномен ясно осознан и даже упомянута потребность в таблице но таблицы нет. Пкрвую попытку задать повторность в форме таблицы пересечением строк и столбцов дал насколько мне известно шведский ботаник Элиас Фрис (1825) и почти тогда же параллелизм описан в гуманитарной сфере но тоже ботаником: Александр Гумбольдт (1814) обнаружил типологическое сходство мифов Центральной Америки и Африки. Однако только после формулировки Периодического закона Менделеевым (1869) стали появляться различные "периодические системы организмов". Беда этих систем состояла в том что они были или слишком общи или в таблицах преобладали пустые клетки. Именно на этом основании их отвергало большинство систематиков но вот Мейен понял главное: пустота клеток означает лишь избыточность табличного принципа записи а не порочность самого описания посредством пересечения строк и столбцов. Этот принцип описания прокламировал Н.И. Вавилов в своем знаменитом законе гомологических рядов (1920) но у него ряды задавались только сопоставлением друг с другом. В 1935 г. московский ботаник Н.П. Кренке предложил систематизировать формы внутри каждого ряда с помощью своего "закона родственных уклонений": таблицами можно упорядочивать не только сами свойства но и пути их изменений. С этого пункта и начал свое построение Мейен.

Другим исходным моментом было для него давно забытое замечание Н.Н. Страхова (1858) о том что сравнительная анатомия классифицирует части тела так же как систематика - организмы. По аналогии с понятием таксона (вид род семейство отряд класс…) Мейен ввел понятие мерона - "класса частей". Организму свойственны признаки а таксону - мероны. Позвоночное имеет две пары конечностей (плавники ласты лапы крылья ноги руки) а таксон "позвоночные" имеет мерон "парные конечности". В этих терминах Мейен сформулировал два простых и важных утверждения.

Первое: классификационная наука состоит из таксономии (исчисления таксонов) и мерономии (исчисления меронов) причем процедура классификации всешда состоит в попеременном обращении то к одной то к другой иными словами пока новая система всегда исходит из прежней (а в самом начале была интуиция) тогда как исследователь порой думает что строит систему сам.

Второе: при переходе от одного таксона к другому всегда наблюдается сходный (а иногда и тождественный) ряд меронов; эту повторяющуюся последовательность Мейен назвал рефреном.

Наиболее ясные примеры рефренов дает грамматика в виде правил склонения или спряжения. Очевидно что слова "пол" и "стол" преобразуются по одному и тому же закону но самое интересное не в этой поверхностной симметрии а в том что все русские существительные преобразуются по одному и тому же закону именуемому русской падежной парадигмой. Вместо того чтобы запоминать все формы каждого существительного можно запомнить его исходную форму и номер склонения. Сказавши что в каждом склонении есть шесть падежных форм (в единственном и множественном числах) мы кратчайшим образом опишем разнообразие форм существительных если не захотим углубляться в маловажные детали.

Увы в биологии такой классификации нет каждую видовую форму приходится описывать и заучивать отдельно. А ведь материал явно проявляет регулярность. Возьмем хотя бы конечности позвоночных: в пяти главных классах (костистые рыбы амфибии рептилии птицы звери) наблюдается один и тот же рефрен - от полного отсутствия одной или обеих пар через зачаток или слаборазвитую пару полноценный плавник (ласт) лапу и планирующую поверхность - к активному органу полета (крылу). Правда некоторых вариантов не бывает (у амфибий не бывает крыльев не бывает зверей без передних конечностей) но в остальном параллелизм удивительно полон. Достаточно отметить что у четырех классов наблюдается хиротность (наличие крохотных "ручек" при полном отсутствии "ножек"): среди рыб это китовидка и угорь среди амфибий - сирен среди рептилий - хирот среди зверей - киты. У всех пяти классов мы видим ласты способность к планированию утрату одной пары (или обеих пар) конечностей и тому подобное причем формы отнюдь не связаны родством как не связаны родством существительные первого склонения. Китовидка удивительно похожа на гренландского кита только крошечного хотя принадлежит к другому классу и живет в других условиях.

Сходство часто не связано ни с происхождением ни с приспособлением. Вывод Мейена: следует разработать две теоретические процедуры - исторических реконструкций и адаптивных интерпретаций. Наряду с ними следует признать всеобщность рефренной структуры которая реализуется в силу чисто системных (диатропических) свойств всякого архетипа; приспособительный характер рефрена выражается в одном: плохо приспособленные редки а совсем неприспособленных к жизни понятно нет.

Это - совершенно новый для биологии принцип. Рядом с приспособлением господствовавшим у Ламарка и Дарвина встает не менее важный феномен - разнообразие. Пока биология имела дело только с фактами а не с их рядами заметить это было невозможно. Естественно встает вопрос: а законно ли вообще рассматривать приспособление как главный принцип организации живого? Если от поддакивающей истории обратиться к истории напоминающей то окажется что этот вопрос давно задавали умнейшие эволюционисты в том числе Анри Бергсон (1907). Он видел в приспособлении к определенной среде лишь вторичный эффект а первичным полагал внутренний импульс к развитию. По этой идеологии жизнь подобна фонтану: вверх струя взлетает руководствуясь "внутренним импульсом" вниз же капли разлетаются приспосабливаясь ко внешним обстоятельствам. В эволюции как она представляется мне равноправны три феномена: прогресс приспособление и разнообразие - но до сих пор ни одно учение не претендовало на их синтез. Дарвинизм категорически игнорировал прогресс номогенез едва упоминает приспособление а в ламаркизме принижено разнообразие (Мейен сумел наметить синтез схем дарвинизма и номогенеза).

Ядро и периферия

Не имея дела с отдельными фактами диатропика не может давать утверждений справедливых абсолютно для всех объектов. Изучая какое-либо множество она всегда выявляет в нем ядро типичных объектов для которых формулируемые закономерности выполняются очевидным образом и периферию - сравнительно немногочисленные объекты на которых закономерности данного множества видимы плохо вплоть до может быть полного отсутствия.

Страницы: 1 2