Пушкин как политический мыслитель

Рефераты по истории » Пушкин как политический мыслитель Скачать

Публикация и примечания Д.В. Ермашова

Франк С. Л.

Предисловие к публикации

В обширном и многообразном творческом наследии крупнейшего русского философа XX века Семена Людвиговича Франка (1877–1950) особое место занимают его историко-литературные исследования среди которых наиболее яркими и глубокими бесспорно являются работы о Пушкине.

Напряженный интерес к поэту — характерная черта Франка-мыслителя неоднократно и с разных сторон ставившего вопрос об актуальности обращения к Пушкину. Поскольку "гений — считал Франк — есть... наилучший наиболее адекватный выразитель самой субстанции национального духа" (Франк С.Л. Этюды о Пушкине. Изд. 3-е. Paris 1987. С. 62) постольку "Пушкин как всякий истинный гений живет в веках" и "каждая эпоха видит и ценит в нем то что ей доступно и нужно" открывая "в его духовном образе то что оставалось недоступным прежним" (Там же. С. 28). При этом Пушкин для Франка — "не только гениальный поэт но и великий русский мудрец" (Там же. С. 11) "задача познания духовного мира" которого есть "общая задача познания Пушкина" (Там же. С. 63). И именно в таком широком контексте постановки методологических проблем "пушкиноведения" и предлагал философ воспринимать свои опыты изучения того что он называл "откровением бытия" — реальности обретшей голос в поэзии Пушкина.

Всего известно одиннадцать статей Франка посвященных великому поэту. Пять из них (в том числе и публикуемая здесь "Пушкин как политический мыслитель") собранных согласно завещанию автора в одну книгу под общим заголовком "Этюды о Пушкине" были изданы его семьей в 1957 г. в Мюнхене (второе издание — Лондон 1978; третье — Париж 1987). На родине С.Л. Франка они вышли в свет лишь в 1990 г. когда были включены в книгу "Пушкин в русской философской критике: Конец XIX – первая половина XX в." (Сост. всупит. ст. биобилиогр. справки Р.А. Гальцевой. М. 1990. С. 380–481).

Статья "Пушкин как политический мыслитель" впервые была опубликована в виде отдельной брошюры в Белграде в 1937 г. с предисловием и дополнениями П.Б. Струве задумавшего этой книжкой открыть серию "Вопросы истории и культуры".

Основная мысль "этюда" — убедить читателя в том что "величайший русский поэт был также совершенно оригинальным и можно смело сказать величайшим русским политическим мыслителем XIX века" (Там же. С. 31). Излагая "основные догматы политической веры поэта" и при этом вполне сознательно отождествляя с ними свое собственное социально-политическое кредо Франк характеризует взгляды Пушкина как "либеральный консерватизм" синтезирующий в себе наиболее сильные стороны отечественного консерватизма и либерализма и соединяющий традиции государственной идеи религиозной веры с началами свободного социального творчества индивидов.

В настоящей публикации текста статьи С.Л. Франка "Пушкин как политический мыслитель" опущены вступительная и первая ее части содержащие введение в заданную проблематику и краткую характеристику "политического развития Пушкина". Тем не менее как мы надеемся и предлагаемый "урезанный" вариант очерка в достаточной степени позволяет судить о глубине и оригинальности как авторского замысла так и его осуществления.

Фрагмент статьи С.Л. Франка "Пушкин как политический мыслитель" публикуется по: Франк С.Л. Пушкин как политический мыслитель / С предисловием и дополнениями П. Струве. Белград 1937. С. 11–42. Сверено с: Франк С.Л. Этюды о Пушкине. Изд. 3-е. Paris 1987. С. 28–57; Пушкин в русской философской критике: Конец XIX – первая половина XX в. М. 1990. С. 380–481. Публикация и примечания Д.В. Ермашова

<…>

II

Общим фундаментом политического мировоззрения Пушкина было национально-патриотическое умонастроение оформленное как государственное сознание. Этим был обусловлен прежде всего его страстный постоянный интерес к внешне-политической судьбе России. В этом отношении Пушкин представляет в истории русской политической мысли совершенный уникум среди независимых и оппозиционно настроенных русских писателей XIX века. Пушкин был одним из немногих людей который остался в этом смысле верен идеалам своей первой юности — идеалам поколения в начале жизни пережившего патриотическое возбуждение 1812–1815 годов. Большинство сверстников Пушкина к концу 20-х и в 30-х годах утратило это государственно-патриотическое сознание — отчасти в силу властвовавшего над русскими умами в течение всего XIX века инстинктивного ощущения непоколебимой государственной прочности России отчасти по свойственному уже тогда русской интеллигенции сентиментальному космополитизму и государственному безмыслию. Уже в 1832 году Пушкин выразился в отношении своего отнюдь не радикального друга Вяземского что он принадлежит к "озлобленным людям не любящим России" и отметил больное место русского либерализма упомянув о людях "стоящих в оппозиции не к правительству а к России" (запись дневника Муханова (1); грозное подтверждение этого мнения дает случай высокоодаренного и благородного Печерина эмигрировавшего в 1835 году и проповедывавшего беспощадную ненависть к России (2)). Из этой позиции Пушкина объясняется его известное отношение к польскому восстанию 1831 года и к попытке европейского вмешательства в русско-польские дела — отношение вызвавшее суровую критику таких друзей Пушкина как Вяземский и А. Тургенев и получившее одобрение лишь Чаадаева и некоторых декабристов. Как бы ни судить по существу о позиции Пушкина в этом вопросе очевидно что оно определялось у него сурово-трезвым пониманием государственных интересов России одержавшим в нем верх над ясным ощущением поэтически-романтической и трагической стороны польского восстания (ср. его письма к Хитрово и письма к другим лицам 1831 года). Один из современников граф Комаровский передает что Пушкин имел в то время озабоченный угнетенный вид и на вопрос о причинах такого настроения отвечал: "Разве вы не понимаете что теперь время чуть ли не столь же грозное как в 1812 году?" (Русский Архив. 1879. I. С. 385) (3). В набросках к статье о Радищеве (1833) Пушкин писал: "Ныне нет в Москве мнения народного; ныне бедствия или слава отечества не отзываются в этом сердце России. Грустно было слышать толки московского общества во время последнего польского восстания; гадко было видеть бездушных читателей французских газет улыбавшихся при вести о наших неудачах". (Русская старина. 1884. Декабрь. С. 516; ср. умную и основательную статью Б. М. Беляева об отношении Пушкина к польскому восстанию в приложении к "Письмам Пушкина к Хитрово") (4). В сущности то же чувство высказал Пушкин уже в 1826 г. в известных словах: "Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости ни стыда... Я конечно презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно если иностранец разделяет это чувство" (Письмо к Вяземскому 27 мая 1826. I. 351–352) (5). А под конец жизни в своем изумительном по исторической и духовной мудрости письме к Чаадаеву в октябре 1836 г. содержащем гениальную критику сурового приговора Чаадаева над русской историей и культурой в его "философическом письме" Пушкин пишет: "Я далек от восхищения всем что я вижу вокруг себя; как писатель я огорчен как человек с предрассудками я оскорблен; но клянусь вам честью что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество ни иметь другой истории чем история наших предков как ее послал нам Бог" (III. 388) (6).

Художественным памятником этого государственно-патриотического сознания Пушкина — если оставить здесь в стороне поэмы и стихи посвященные частью русской истории частью откликам на современные поэту внешне-политические события — является замечательный прозаический "Отрывок из неизданных записок дамы. 1811 год" (1831) обыкновенно перепечатываемый теперь под заглавием "Рославлев" — Пушкин задумал дать критику слабого казенно-патриотического романа Загоскина из эпохи 1812 г. "Рославлев" — в форме фиктивных записок "дамы" мнимой свидетельницы событий изображенных Загоскиным. В этом отрывке — на фоне беспощадной критики легкомыслия и государственной безответственности светских кругов России в 1812 году в противовес фальшиво идеализирующему изложению Загоскина — обрисовывается со свойственной Пушкину гениальной художественной четкостью и правдивостью образ одинокой героической девушки — Полины. Этот образ — как впрочем и образ Татьяны Лариной — есть прототип будущих героинь тургеневских романов русских девушек которые нравственной правдивостью героизмом жертвенностью превосходят окружающих их тонко образованных но слабовольных эгоистических и духовно надломленных мужчин. Но характерно что содержанием нравственного пафоса пушкинской героини является государственный патриотизм боль и тревога за судьбу России чувство национальной гордости и презрение к людям чуждым этому чувству.

На почве этого государственно-патриотического сознания вырастает конкретно-политическое мировоззрение Пушкина. Прежде всего надо отметить что Пушкин в качестве ума конкретно-реалистического никогда не мог быть связан партийно-политическими догматами. Замечательно что Пушкин при всей страстности его интереса к политической жизни не только России но и Запада и при всем его убежденном "западничестве" совершенно свободен от того рабски-ученического восторженно-некритического отношения к западным политическим идеям и движениям которое так характерно для обычного типа русских западников. Будучи западником он очень хорошо понимал коренное отличие истории России от истории Запада (7) и отчасти из этого исторического сознания отчасти из конкретного восприятия политической реальности своего времени отказывался непосредственно применять политические доктрины Запада к России. Теперь с очевидностью выяснено что в отношении Запада в частности Франции Пушкин был умеренным конституционалистом (будучи одновременно как увидим ниже резким противником демократии). Он говорил всегда с величайшим уважением о m-me dе Stаё1 и политические доктрины ее и Бенжамена Констана (8) оказали на него несомненное влияние. В начале оппозиционного движения и революции 1830 г. во Франции он стоит на стороне оппозиции и против министерства Полиньяка и лишь потом испытывает отталкивание и от радикализма революционной партии и от буржуазной июльской монархии Луи-Филиппа (ср. основательную статью Б.В. Томашевского (9) на эту тему в приложении к "Письмам Пушкина к Хитрово"). Точно так же в отношении французской революции 1789 года он отличает самое "огромную драму" от "жалкого эпизода" "гадкой фарсы" восстания черни ("Разговор". 1830) а в отношении английской революции XVII века высказывает уважение к государственному уму Кромвеля и восхищение перед поэтом революции Мильтоном ("О Мильтоне и Шатобриановом переводе "Потерянного рая""). В отношении же России Пушкин в зрелую эпоху никогда не был конституционалистом а — хотя с существенными оговорками о которых ниже — был в общем скорее сторонником самодержавной монархии. В политическом мировоззрении Пушкина можно наметить лишь немногие общие принципы — в высшей степени оригинальные не укладывающиеся в программу какой-либо партии XIX века. Мы отметим сначала вкратце эти общие принципы чтобы затем проследить их приложение к проблемам русской политики.

По общему своему характеру политическое мировоззрение Пушкина есть консерватизм сочетающийся однако с напряженным требованием свободного культурного развития обеспеченного правопорядка и независимости личности — т. е. в этом смысле проникнутый либеральными началами.

Консерватизм Пушкина слагается из трех основных моментов: из убеждения что историю творят и потому государством должны править не "все" не средние люди или масса а избранные вожди великие люди из тонкого чувства исторической традиции как основы политической жизни и наконец из забот о мирной непрерывности политического развития и из отвращения к насильственным переворотам. Как Пушкин в своей поэзии всегда прославляет гения и презирает "чернь" толпу господствующее общее обывательское мнение так он проповедует эту же веру в своих политических размышлениях. В стихотворении "Полководец" (1835) он заключает свое размышление над трагической судьбой непонятого и отвергнутого общественным мнением военного гения Барклай де Толли общей мыслью:

О люди жалкий род достойный слез и смеха!

Жрецы минутного поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек

Над кем ругается слепой и буйный век

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и в умиленье!

Сюда же относится культ Наполеона — столь разительно отличный от демократически-народнического развенчивания Наполеона у Льва Толстого — и культ Петра Великого. А.О. Смирнова приводит в своих "Воспоминаниях" слова Пушкина (достоверность которых совершенно очевидна по внутренним основаниям как бы недостоверны ни были многие свидетельства этих сомнительных мемуаров): "Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством... В сущности неравенство есть закон природы... Единицы совершали все великие дела в истории" (цитирую по статье Мережковского о Пушкине "Вечные Спутники". 1897. С. 503) (10). Отсюда ненависть Пушкина к демократии в смысле господства "народа" или "массы" в государственной жизни. В применении к Франции он говорит о "народе" (dег Негг 0mnis) (11) который "властвует" "отвратительной властью демократии" ("Об истории поэзии Шевырева". 1835). Так же об Америке (с ссылкой на "славную книгу Токевиля" "Dе 1а dйmocratie en Amйrique") (12): "С изумлением увидел демократию в ее отвратительном цинизме в ее жестоких предрассудках в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное бескорыстное все возвышающее душу человеческую подавлено неумолимым эгоизмом и страстью к довольству; большинство нагло притесняющее общество..." и пр. ("Джон Теннер". 1836).

Вторым мотивом пушкинского консерватизма является как указано пиэтет к историческому прошлому сознание укорененности всякого творческого и прочного культурного развития в традициях прошлого. На любви "к родному пепелищу" и "к отеческим гробам" "основано от века самостоянье человека залог величия его" (стихотворный отрывок "Два чувства дивно близки нам"). Из этого сознания вытекает известное требование уважения к старинному родовому дворянству как носителю культурно-исторического преемства страны. В стихах в политических размышлениях в литературной критике и набросках повестей Пушкин постоянно возвращается к этой теме. Презирая придворное дворянство временщиков людей "прыгающих в князья из хохлов" Пушкин настаивает на ценности старых дворянских родов. Всего яснее эта мысль аргументирована в "Отрывках из романа в письмах": "Я без прискорбия никогда не мог видеть уничижения наших исторических родов... Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ! Образованный француз или англичанин дорожит строкою летописца в которой упоминается имя его предка...; но калмыки не имеют ни дворянства ни истории. Дикость подлость и невежество не уважают прошедшего пресмыкаясь перед одним настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки чем историей своего дома т. е. историей отечества. И это ставите вы ему в достоинство. Конечно есть достоинство выше знатности рода — именно достоинство личное... Имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят все наши старинные родословные. Но неужто потомству их смешно было бы гордиться их именами?" (ср. отрывок: "Гости съезжались на дачу": "неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности") (13).

И наконец с этим чувством пиэтета к прошлому в консерватизме Пушкина сочетается забота о мирной непрерывности культурного и политического развития. Если уже в 1826 г. он как мы видели говорит о своей нелюбви к возмущениям и революции то позднее эта "нелюбовь" превращается в настоящую тревогу в положительную заботу о мирном течении политической жизни. Не только он с ужасом думал о крестьянских бунтах — "не приведи Бог видеть русский бунт бессмысленный и беспощадный!" (ср. также в письмах и дневнике Пушкина отзыв о восстании в новгородских военных поселениях) — но он выражает эту идею и в общей положительной форме: "Лучшие и прочнейшие изменения суть те которые происходят от одного улучшения нравов без насильственных потрясений политических страшных для человечества" ("Мысли на дороге") (14). А в программе размышлений "О дворянстве" содержится запись (по-французски): "Устойчивость — первое условие общественного блага. Как согласовать ее с бесконечным совершенствованием?"

С этими элементами консервативного миросозерцания у Пушкина органически сочетается как указано требование личной независимости и свободы культурного и духовного творчества — принципы которые в буквальном смысле можно назвать "либеральными". Принцип духовной независимости личности невмешательства государства в сферу духовной культуры психологически ближайшим образом вырастает у Пушкина из личного опыта гениальной творческой натуры всю жизнь страдавшей от непризванной опеки государственной власти. Можно представить себе напр. душевное состояние Пушкина когда Николай I давал ему совет — почти равносильный приказу — переделать драму "Борис Годунов" (которую Пушкин сам ощущал как образцово-удачное творение своего вдохновения) в исторический роман в стиле Вальтер Скотта. Не сомневаясь даже в юности в праве цензуры оберегать государственный порядок и общественную нравственность от злоупотреблений печати — в позднейшие годы в "Мыслях на дороге" он даже развивает целую аргументацию в доказательство необходимости цензуры — Пушкин постоянно от юности до конца жизни требует ясного разграничения цензурного контроля от эстетической и моральной опеки. Особенно отчетливо это выражено в письме Гнедичу еще от 1822 г. из Кишинева (15). Иронически он говорит о цензуре: "поздравьте ее от моего имени — конечно иные скажут что эстетика не ее дело что она должна воздавать Кесарево Кесарю а Гнедичево — Гнедичу но мало ли что говорят" (I.

Страницы: 1 2 3