«Когда ум с сердцем не в ладу...»

Рефераты по литературе и русскому языку » «Когда ум с сердцем не в ладу...»

Категория ума и ее интерпретация в русской литературе

И. И. Мурзак А. Л. Ястребов.

В мыслительной ситуации XVII-XVIII вв. обнаруживается парадокс: культура восторгается уникальностью личности манифестирует идею самодостаточности пытливого творческого ума но в то же время оперирует глобальными категориями даже не оставляющими надежды отдельной личности проникнуть в их тайну. Художники философы описывая мир создают масштабные картины пугаясь безграничности открывающегося мироздания. Интенсивность с какой начинает протекать исследовательская практика указывает на эмансипацию индивидуалистического сознания от средневековой иерархии ценностей однако установки на специфическое личностное поведение устремленность к уникальному способу самореализации противоречиво уживаются с побуждением стать частью общего элементом конкретной культурно-социальной системы – микрокосма равного по структуре макрокосму. «Птенцы гнезда Петрова» – зрелищная метафора социополитического единения применимая ко всем уровням общественного общежития. Университетские кружки тайные общества скитальчество по России бегство в Европу являются знаками единого явления получившего распространение в конце XVIII – начале XIX века. Людьми руководит желание приобщиться к какому-либо организованному единству сделать его законы своими собственными правилами сохранив при этом внутреннюю независимость.

Странность подобного поведения объясняется тем что культурная традиция декларирующая самоценность индивида не оставляла личности достаточного пространства для воплощения собственных идей т. к. не выработала убедительных культурных оснований для подтверждения феномена человека могущего довериться исключительно частным устремлениям. Известные исторические события подготовили почву на которой формировалось новое сознание высвобождающееся из-под диктата надличностного образца. Романтизм абсолютизировал жажду экспериментального постижения судьбы выхода из порядка мироздания максимально катастрофической реализации беспрецедентной индивидуальности. Великие перемены рождают характеры подвергающие сомнению шаткие авторитеты избирающие особый масштаб действования под стать безграничной воле.

Грибоедов является одной из ярких фигур русской культуры начала XIX века в его личности и судьбе воплощаются явления распространенные в европейском Возрождении. Знаток языков дипломат комедиограф композитор – синтез качеств указывающих на разносторонность художественной натуры изящную легкость перехода от одного вида деятельности к другому. Не следует абсолютизировать влияние оппозиционных идей на формирование взглядов автора «Горя от ума». Известные прогрессивные реплики Чацкого можно интерпретировать и в контексте классической темы отцов и детей когда инвективы взбунтовавшихся против традиции романтиков задействуют в своих сюжетах наиболее эффектные подробности осуждаемого быта.

В образе Чацкого впервые в русской литературе представлен тип героя воодушевленного оригинальными идеями протестующего против устаревших догм. Монологическое поведение героя вырабатывает новый взгляд на социальные отношения его смелые лозунги идеально вписываются в трагический жанр но комедийный конфликт открывает перед автором более широкие возможности. Речь Чацкого принципиально экспромтна знаки препинания в его монологах выявляют не только повышенную экспрессию обличителя но и неупорядоченность мысли ранее не проговариваемую эмоцию. Каждая сцена в которой персонаж вынужден разражаться очередным обвинением в адрес «века минувшего» оформляется мотивом случайности и развивается как незапланированный выпад инициированный чрезмерным желанием продемонстрировать знание некоей истины недоступной пониманию окружающих. В этом заключается комизм ситуации. Чацкий патетически провозглашает образ мысли вступающей в противоречие с традициями социального коллективного поведения отмеченного ориентацией на патриархальные нормы. Высокая философская нота заданная Чацким контрастирует с позицией Фамусова остающейся при всей ее культурной неприемлемости образцом науки жить в обществе следовать той условной конвенции что не изменялась от античности до наших дней. Коллективная концепция ума как благонравия «уменья жить» развивается в гротескные с точки зрения высокого порыва но убедительные верностью логике повседневности рекомендации. Здесь и аллегория социального признания («не то на серебре на золоте едал») и примеры социоромантической мечтательности («мне только бы досталось в генералы») и свидетельства матримониального прагматизма («барон фон Клоц в министры метил А я к нему в зятья»).

Соответственно этим практическим установкам и оценивается желание Чацкого усматривать преступность в поведении других представителей общества не склонных разделять пафос сокрушительных идей. Его называют чудаком странным человеком потом – просто безумцем. «Ну что? не видишь ты что он с ума сошел?» – уже с полной уверенностью говорит Фамусов. Реплики персонажей противопоставляют тезису Чацкого утверждающего в качестве высшей ценности «ум алчущий познаний» не менее убедительную но не такую категоричную концепцию разумного поведения. Фамусов хвалит мадам Розье считает необходимым подчеркнуть что она «умна была нрав тихий редких правил». Софья рекомендуя отцу своего избранника замечает что он «и вкрадчив и умен». Хрестоматийная эмблема ограниченности Фамусова – известная фраза –

...ученье – вот чума ученость – вот причина

Что нынче пуще чем когда

Безумных развелось людей и дел и мнений... -

опосредованно выражает просветительскую критику романтических идей апологеты которых пропагандировали катастрофический тип самовоплощения. Эксцентричная манера Чацкого обвинять и отрицать фарсово прямолинейна. Но социальный мир невозможно свести к единой даже самой прогрессивной доктрине он более многообразен. Софья с сентиментальной наивностью произносит: «Ах если любит кто кого зачем ума искать и ездить так далеко?». Ценностные ориентации Молчалина иллюстрируют его приверженность заветам служебной иерархии – «ведь надобно зависеть от других». Разрушительная сила речей начинает беспокоить и самого героя ощущающего что в нем самом «ум с сердцем не в ладу». Соперничество рационального и чувственного начал в характере героя выражается в повышенной экспрессивности его позиции и в попытке обобщить столь различные явления обличаемой системы жизненных правил.

В финале комедии Чацкий высказывает мысль которая свидетельствует об изменении категорийных ориентиров. Испытывая горе от ума он неожиданно признается в совершенно иных побудительных мотивах: герой отправляется «...искать по свету где оскорбленному есть чувству уголок». Данное признание указывает на новое ощущение мира постигнутое персонажем. Прагматический подход вкупе с восторженностью романтика противоречат изначальной заданности его культурной функции. Трагедия героя заключена в том что чувство инициировало обличения хотя параметры ситуации не подразумевали подобного применения эмоции. Герой не в состоянии найти фигуру баланса упорядочивающую просветительское негодование и романтическую страстность. Финальная реплика указывает на идеологическую исчерпанность персонажа осознание им обреченности попыток убедить всех в несомненной истинности своих взглядов. «Уголок» для «оскорбленного чувства» представляется альтернативой публичному полемическому поведению и становится одним из вариантов центральной модели русской литературы которая сформирует ритуал речевой позиции персонажа в сюжете любовного объяснения. Трагикомический опыт наставника общества рассмотренный в «Горе от ума» предстанет для русских писателей образцом откровенной тенденциозности которую следует избегать.

Просветительские доктрины усиленные сентиментально-романтическим пафосом в монологах Чацкого прозвучали запоздалой репликой эпохи с энтузиазмом стремящейся синтезировать частный импульс с образом надчеловеческого бытия. Полемика умствования с устоявшимся миропорядком не может не завершиться фиктивной развязкой; обмен монологами приводит к декларации позиций и не подразумевает намека на компромисс или торжество одной из идеологических доктрин. Восторженная риторика героя генетически восходит по содержанию к романтическому типу поведения а по форме наследует витийственные настроения барочно-просветительских экспериментов. Радикализм настроений Чацкого в результате станет примером темой для анализа социокритической мысли но будет вызывать неизменный скепсис авторов сомневающихся в бытийной перспективности образа салонного юродивого.

Заболевание просветительским умом распространенное в литературе начала XIX века вызовет отповедь Пушкина который изберет в качестве приоритетной характеристики своего персонажа «русскую хандру». Авторский диагноз подразумевает интимизацию конфликта личностных устремлений и устоявшихся структур существования. Невозможно представить Онегина в позе обвинителя и ниспровергателя его ум более практичен нежели ориентирован на провозглашение абстрактных идей подкрепляемых драматическими фактами. Грибоедовские намеки на образованность героя – «он славно пишет переводит» – отражающие веяния времени распространенные представления карамзинистов о поэзии как мериле прогресса Пушкиным подвергаются уничижительной иронии. Онегин «умен и очень мил» на том основании что «по-французски совершенно мог изъясняться и писал; легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно...». Знание пикантных происшествий «от Ромула до наших дней» безусловно не компенсирует пробела в образовании («Не мог он ямба от хорея как мы ни бились отличить») но аттестует Онегина интересным светским собеседником не таким утомительным как его литературный предшественник. У самого Чацкого нашлось бы немало едких замечаний в адрес общественно безынициативного Онегина скрытая полемика с героем «Горя от ума» встречается и в романе Пушкина. В VII главе перечисляется круг литературных пристрастий персонажа указываются «два-три романа в которых отразился век и современный человек» дается лаконичная характеристика «безнравственной» души «себялюбивой и сухой» «мечтанью преданной безмерно». Завершается строфа красноречивым двустишием-формулой несогласия с «озлобленным умом кипящим в действии пустом». В черновом варианте произведения эта мысль звучит более категорично: «С мятежным сумрачным умом – Лиющий хладный яд кругом». Здесь более явственно намечена семантика философского чада раскрывающая принципы художественной организации персонажа Грибоедова.

Ненавязчивые характеристики Пушкина позволяют создать целостный образ нового миропонимания и оригинальной концепции ума. Способы структурирования компромиссной модели поведения основаны на приеме синонимического отождествления в пространстве единого образного сюжета элементов относящихся к максимально различным уровням принципов портретирования. Хрестоматийная фабула – «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей» – зрелищно профанирует классическую тему философско-эстетической детерминированности литературного типа главенствующим побуждением исключающим частные подробности тем более такие которые могут дискредитировать идею заключенную в образе. Барочный синтез разномасштабных понятий допускает и утрированное прочтение ситуации выводит ее из сферы безусловного приятия либо отрицания. Данный прием вносит в текст и столь необходимый автору элемент жизнеподобия открывающий возможность интерпретации персонажа в контексте узнаваемой читателем реальности далекой от идеологической схемы. «Дельный» человек – ослабленный инвариант просветительского характера допущение в образ частного факта расширяющего категорию практического ума до уровня читательских представлений о феномене.

Именно по этим причинам автор доверяет герою демонстрацию мастерства рассуждений и логического конструирования в сюжете любовной отповеди представляющей Онегина человеком здравомыслящим и «дельным» в искусстве жить и убеждать. Расширение представлений о мире по мысли Пушкина должно произойти в сюжете путешествия Онегина влекущего и изменение концепции ума. Но подобная метаморфоза виделась искусственной: трансформировались моральные взгляды героя что подготовило тему ответного признания. Данное решение автора происходит из общей установки культуры на уравновешенность эмоциональных и рациональных составляющих характера когда усиление одной неизбежно влечет уменьшение объема противоположной. Практически не обнаруживается в отечественной литературе образа гармонично совмещающего в себе обе ипостаси бытийных категорий. Многочисленны примеры: если персонаж добр то как следствие неумен и наоборот.

В «Герое нашего времени» этот аспект проблемы иллюстрируется жизненными позициями Максима Максимыча Бэлы искренними естественными но обреченными ничего не понимать персонажами. Вернер Печорин циничны от ума и находят удовольствие в соревновании скепсисов. Их взгляды являются доказательной метафорой романтического катастрофизма мышления разрушающего просветительские надежды рационального исчисления вселенной мир сознательно уменьшается ими до размеров доступных анализу фрагментарной рефлексии. Индивидуальный космос уподоблен игралищу страстей и случая и поэтому вынужденным методом его исчисления видится сомнение в сущем доходящее до отрицания очевидного. Писатель сознательно коррелирует данный тип само- и мировосприятия с болезненностью природы – явления персонифицированного Печориным. Тема безысходности страдания горя получает расширительный комментарий; болезнь формально отмечена социальными причинами но возводится к метафизическим величинам затрудняющим интерпретацию феномена и тем самым отличающим его от прозрачной ясности конфликтов создаваемых предшественниками.

Лермонтов намечает границы категорического императива более естественные для философской эстетики Германии герой уподоблен началу анатомирующему суть и механизмы волеизъявления и поведения окружающих. Однако эти фаустианские знания и способности оказываются неплодотворны для уже сложившейся структуры отечественного литературного конфликта между умом и порядком космическим и социальным.

«Ревизор» Гоголя предлагает инверсию апробированного культурой столкновения. Глупость оказывается действенным противовесом общественной мудрости. Фамусовское – сквозник-дмухановское общество наказуется или осмеивается не романтическим агитатором-просветителем а «пустейшим» человеком. Если рассматривать конфликт «Горя от ума» сквозь философскую концепцию «Ревизора» то обнаруживается излишность образа Чацкого. В дискредитации социального порядка более эффективную роль сыграл бы Молчалин герой к которому Грибоедов относится с нескрываемой иронией и не видит в нем явления не менее перспективного чем идеолог-обличитель. Зрелищность центральной коллизии пьесы Гоголя заключена в перекодировании привычного конфликта: паритет равных сил – ума ниспровергательного и ума охранительного – нарушен; чтобы поколебать казалось бы извечный порядок необходимо свести сюжетную ситуацию к противоборству реальности и фикции. Переосмысливается и переименовывается антитеза «Горя от ума» ведь позиция Чацкого мало чем отличается на структурном уровне от хлестаковской: оба мечтают грозят не имея убедительного и авторитетного общественного положения с высоты которого допустимы обличительные фантазийные монологи. Хлестаков – гротескное развитие Чацкого герои по случайности они непреднамеренно узурпируют право быть центром внимания мечтательно выдавая себя за тех кем они на самом деле не являются; один – за потенциального исполнителя красивых гуманистических идей другой – за представителя власти. Факт самозванства выражается в вынужденной функции возмездия исполняемой не по своей воле героями. Они сами не ожидают подобных результатов бытовой конфликт развивается в картину ревизии социальных нравов а фигуры инициирующие ее и добивающиеся близких результатов – панорамного обозрения порока – отмечены различными качествами (умом и глупостью) по мере развития конфликта претерпевающими трансформацию в фарсовые декламации и наигранно невинные просьбы о некоторой сумме взаймы. Развязки произведений по-своему корреспондируют герои покидают сцену и мир ввергается в привычность бала или в ожидание приезда ревизора.

Уравнивание глупости с умом предпринимаемое Грибоедовым и Гоголем обыгрывает традиционный культурный мотив несоответствия действительного и кажущегося столь затрудняющего выяснение кардинальных вопросов пьес: кто же является главным героем «Ревизора» и кто главный противник Чацкого? Дискуссионность предлагаемых решений спорность однозначных ответов вызваны историко-культурным движением конфликта его временным насыщением новыми смыслами. До Гоголя вряд ли проблема определения доминантной антагонистической пары в произведении Грибоедова была актуальна. «Ревизор» не только пересмотрел традиционное восприятие комедийных коллизий предшественников но и внес оригинальные интерпретационные акценты в прочтение «Горя от ума». Трагикомический пафос пьес разрушает привычные принципы идентификации ситуаций не случайно комедийное по сути произведение Грибоедова воспринимают драмой а откровенно трагический финал «Ревизора» рассматривается в контексте фарсовой инерции сюжета. Концепция ума-глупости нуждается в более четких обоснованиях и доказательствах барочная природа феномена не может исчерпывать существа проблем затрагиваемых культурой. В «Мертвых душах» Гоголь впервые в русской литературе создает образчик странного типа мышления приравнивая его к специфическому не отечественному проявлению ума.

Гоголь рисует героя мотивационное поведение которого сужается до конкретных прагматических целей. Чичиков рационализует сферу применения ума обращает свои многочисленные таланты на собирание состояния. Стратегия его активности отмечена мечтой о семье и детях но достижение благостного состояния связывается с раздражающим литературу сюжетом покупки «мертвых душ». Герой наказан его рационализм противоречит идеальным представлениям автора о будущем России. Через некоторое время умрет Базаров наследник идей позитивизма чуждого либеральным симпатиям Тургенева. Погибнет и Андрей Болконский воплощающий мысль об умственном постижении национального бытия. Порфирий Петрович из «Преступления и наказания» использующий проверенный западной культурой дедуктивный метод убедится в ограниченности логического подхода для анализа фантасмагории действительности. Чеховский зоолог фон Корен не почувствует удовлетворения от победы над развратно-праздным Лаевским. Культура настойчиво доказывает необходимость нахождения предельно точных инструментов исследования характеров и ситуаций но конкретные текстовые случаи свидетельствуют об ущербности логических построений и категории ума для вскрытия побудительных причин поступков и препарирования обстоятельств.

Заданность конфликта – «горе от ума» – демонстрирует свою неизбывность в произведениях русской литературы. Герои достаточно образованны самостоятельно мыслят обладают особым складом души т. е. выражают идеальные формы в которых гармонично объединяется рацио и чувство однако обремененные глобальной идеей персонажи начинают проявлять себя в фабулах подвергающих тотальному сомнению безотносительные истины. Даже жизнь уже не видится абсолютной ценностью. Инстинкт самосохранения («Он застрелиться слава богу попробовать не захотел но к жизни вовсе охладел...») Онегина поиски опасных приключений и балансирование на краю неизбежного Печорина не допускали мысли о сознательном прерывании томительности бытия. Умствующий герой второй половины века обладающий изощренной логикой и самостоятельной теорией неожиданно решает умереть.

В этом жесте отчаяния привычнее видеть утрату идеи Бога не менее важным обстоятельством становятся совсем не религиозные причины. Развитие философии и естественных наук проповедь материалистических взглядов во многом определили специфику решения темы ума в литературе. Теория химического строения органических тел сформулированная А. М. Бутлеровым периодический закон химических элементов созданный Д. И. Менделеевым внесли новые представления в субстанциальное строение мира предстали эффектной картиной убеждающей упорядоченностью связей. Материалистические концепции окончательно размывают идеалистические представления; образ Бога опосредованно лишь в качестве метафоры присутствующий в культуре первой половины столетия под давлением указанных явлений окончательно разрушается. Герои обнаруживают полную свободу выражать мнения и неподотчетность поступка. Ситуация эмансипации от страха наказания актуализирует доминантную роль индивидуального сознания. Персонажи с энтузиазмом начинают эксплуатировать свою независимость от теологической традиции. С маргиналий мироздания они перемещаются в центр ощущают нечеловеческие возможности распоряжаться судьбою мира и своей собственной.

Страницы: 1 2 3